cfif_v

По-моему, это очень актуально и для буддистов:

Если же кто, не имея молитвы, принуждает себя к одной только молитве, чтобы иметь ему молитвенную благодать, но не принуждает себя к кротости, к смиренномудрию, к любви, к исполнению прочих заповедей Господних, и не заботится, не прилагает труда и усилия преуспеть в них; то, по мере его произволения и свободной воли, согласно с прошением его, дается ему иногда отчасти благодать молитвенная, в упокоении и веселии духа, но по нравам остается он таким же, каким был и прежде (Макарий Великий, беседа 19, 4).

Не слышишь ли, что говорит Павел? Если имею все дарования, аще предам тело мое, во еже сжещи е, аще языки ангельскими глаголю, любве же не имам, ничтоже есмь (1 Кор. 13, 1-3). Ибо дарования сии руководствуют только к совершенству; и достигшие оных, хотя и во свете, однако же еще младенцы. Многие из братии восходили на сию степень, и имели дарования исцелений, откровение и пророчество; но, поелику не пришли еще в совершенную любовь, в которой соуз совершенства (Кол. 3, 14), то восстала в них брань, и они, вознерадев, пали. Но кто достигает совершенной любви, тот делается уже узником и пленником благодати. А кто приближается постепенно к совершенной мере любви, но не дошел еще до того, чтоб стать узником любви, тот находится еще под страхом, ему угрожают брань и падение; и если не оградит он себя, то низлагает его сатана (беседа 26, 16).

…Видел я людей, имевших все дарования и соделавшихся причастниками Духа, и не достигнув совершенной любви, они падали. Некто, человек благородный, отрекшись от мира, продал имение свое, дал свободу рабам; и как благоразумный и смысленный прославился уже честною жизнью, и между тем, предавшись самомнению и надменности, впал, наконец в распутство и в тысячи зол.

Другой, во время гонения, предал тело свое, и быв исповедником, впоследствии, по наступлении мира, освобожден и был в уважении: у него повреждены были вежди от того, что его томили в сильном дыму. И он прославляемый, будучи позван на молитву, взяв хлеб, дал оный отроку своему; и ум его пришел в такое состояние, как будто бы никогда не слышал он Божия слова. Другой предал на мучение тело свое во время гонения, был повешен и строган, потом ввергнут в темницу. Ему по вере прислуживала одна инокиня, и сблизившись с нею, пока был в темнице, впал он в блуд. Смотри же, почему пали - и этот богатый, продавший имение свое, и этот, предавший тело свое на мучение?

А другой некто благоразумный подвижник, живя со мною в одном доме и молясь вместе со мною, так богат был благодатью, что, молясь подле меня, приходил в умиление; потому что кипела в нем благодать. Ему дано было дарование исцелений; и не только изгонял бесов, но и связанных по рукам и ногам, имевших жестокие болезни, исцелял возложением рук. Потом, вознерадев, прославляемый миром, и услаждаясь сам собою, возгордился он и впал в самую глубину греха. Смотри же и имеющий дар исцеления пал. Видишь ли, как падают непришедшие в меру любви? А кто достиг любви, связан и упоен ею, тот погружен и отведен пленником в иной мир, как бы не чувствуя собственной своей природы (беседа 27, 14-16).

Взято отсюда: http://pretre-philippe.livejournal.com/280220.html

Когда утрачивается человеколюбие, —
приходит справедливость.
Когда утрачивается справедливость, —
приходят ритуалы.

Лао Дзы

– О чем ты столько времени думаешь? – спросил Дима.
– Все о том же, – сказал Митя. – О том, что со мной происходит.
– Ты сейчас едешь по морю на катере и смотришь на берег.
– Нет, – сказал Митя, – не прямо сейчас, а вообще в жизни. Никогда не замечал такой странности? Кому-нибудь другому очень просто рассказать, как надо жить и что делать. Я бы любому все объяснил. И даже показал бы, к каким огням лететь и как. А если то же самое надо сделать самому, сидишь на месте или летишь совсем в другую сторону.
– Не понимаю, – сказал Дима, – какие сложности. Вон, видишь, сколько их горит. Выбрал любой и лети, пока сил хватит.
– В том-то и дело, – сказал Митя, – что лично во мне выбирают сразу двое. И я даже не могу отделить их друг от друга. Не знаю, кто настоящий, и не знаю, когда один сменит другого. Потому что оба вроде бы намерены двигаться к свету, только по разным маршрутам. А делать они предлагают совершенно противоположное.
– Кому предлагают?
– Мне.
– Ага, – сказал Дима, – значит, в тебе уже трое?
– Как трое?
– Первый, второй и тот, кому они предлагают.
– Ты цепляешься к словам. Я могу по-другому сказать. Когда я пытаюсь принять решение, я все время натыкаюсь в себе на кого-то, кто принял прямо противоположное, и именно этот кто-то потом все и делает.
– А ты?
– А что я? Когда он появляется, я им и становлюсь.
– Так, значит, это ты и есть?
– Но я ведь хотел делать прямо противоположное.
Митя надолго замолчал.
– Эти двое как бы делят мое время, – заговорил он опять. – Один – это настоящий я, окончательный, тот, кого я считаю самим собой. Тот, кто хочет лететь к свету. А второй – это временный я, существующий только секунду. Он тоже, в общем, собирается лететь к свету, но перед этим ему необходим короткий и последний отрезок тьмы. Как бы проститься. Кинуть последний взгляд. И что странно, у того меня, который хочет лететь к свету, есть вся жизнь, потому что он и есть я, а у того, кто хочет лететь к тьме, – только одна секунда, и все равно…
– И все равно ты постоянно замечаешь, что летишь во тьму.
– Да.
– И тебя это удивляет?
– Очень.
Дима кинул за борт скомканную конфетную бумажку и следил за фантиком, пока его не накрыла полоса пены от винта.
– Вся жизнь ночного мотылька, – сказал он, – и есть эта секунда, которую он тратит, чтобы попрощаться с темнотой. К сожалению, ничего, кроме этой секунды, в мире просто нет. Понимаешь? Вся огромная жизнь, в которой ты собираешься со временем повернуть к свету, на самом деле и есть тот единственный момент, когда ты выбираешь тьму.
– Почему?
– А что еще может быть, кроме этой секунды?
– Вчера. Завтра. Послезавтра.
– И вчера, и завтра, и послезавтра, и даже позавчера тоже существуют только в этой секунде, – сказал Дима. – Только в тот момент, когда ты о них думаешь. Так что если ты хочешь выбрать свет завтра, а сегодня попрощаться с тьмой, то на самом деле ты просто выбираешь тьму.
– А если я хочу перестать выбирать тьму? – спросил Митя.
– Выбери свет, – сказал Дима.
– А как?
– Просто полети к нему. Прямо сейчас. Никакого другого времени для этого не будет.

Our physical body is not our true self. What is our true self, our true I? Every human being must find their true I. If you find the answer to this question then freedom from suffering and freedom from life and death appears.

Don’t be afraid of your sickness. At times everybody is afraid of what will happen to their body. However, the only difference between human beings when it comes to death is: go early, go late. So again, what is a human being? You must find this! Then when you die, your direction will be clear.

Some people are strong, very smart and have a lot of power. But still, if the direction of their life is not clear, when they die their consciousness will go round and round.

Being alive is very lucky. At this time you must find your owner, your master. You must ask yourself, who is my master? If you find your master, then throwing away your body at any time will not be a problem for you. Don’t be afraid of life and death. This body is like a floating cloud that appears and then disappears. What are you?

No matter what the disease, your true self has no sickness; only your body is sick. Sickness, any sickness, helps your practice. Without sickness, there is only more wanting and desire, wanting and wanting; so you don’t understand your true self, your direction is not clear. If you die at that time, you will have a big problem.

To know that you are dying is very important. For a dying person, completely putting it all down is very easy. Letting go of desires and attachments is easy because at that time you cannot get anything. Now you are sick. What do you want? Money? Sex? Power? What do you want? Finding your true self when you know that you are dying is the easiest way. So this sickness helps your true self. by Zen Master Seung Sahn Haeng Won

Мы склонны к тому, чтобы строить некий мысленный образ осознанности и стараемся стать осознанными, думая, что осознанность — это нечто такое, что мы должны получить или достичь, или попытаться развить; но сама эта склонность, именно сама эта концептуализация делает нас рассеянными! Мы продолжаем стараться стать внимательными вместо того, чтобы просто пребывать в осознанности и видеть, как ум пытается стать и достичь, следуя за тремя видами желания, причиняющими нам страдание.

Практика «отпускания» очень эффективна для тех людей, чей ум одержим мыслительным процессом: вы упрощаете свою практику медитации, сводя ее всего к одному слову — «отпусти» — вместо того, чтобы пытаться развить эту практику, а потом ту; достичь этого и войти в то, и понять это, и перечитать все Сутты, и изучить Абхидхамму… а потом выучить Пали и Санскрит… а потом Мадхьямаку и Праджня-Парамиту… получить разные посвящения Хинаяны, Махаяны, Ваджраяны… написать кучу книг и получить всемирное признание как авторитет в области буддизма. Вместо того, чтобы становиться мировым специалистом по буддизму и получать приглашения на большие Международные Буддийские Конференции, просто «отпусти, отпусти, отпусти».

Я почти два года занимался только этим — каждый раз, как я пытался что-то понять или разложить по полочкам, я говорил себе: «отпусти, отпусти», до тех пор, пока желание не затухало. Так что я предлагаю вам очень простой способ спастись от ловушки, где вас ждут невероятные страдания. Нет ничего более удручающего, чем обязанность присутствовать на Международных Буддийских Конференциях! У некторых из вас может быть желание стать Буддой следующей кальпы, Меттеей, излучающим любовь по всему миру — но вместо этого я советую быть просто земляным червяком и отпустить желание излучать любовь по всему миру. Будьте просто червяком, который знает всего одно слово — «отпусти, отпусти».

Представим себе, например, что вы заперты в грязной, вонючей тюремной камере; и вот приходит Будда и говорит: «Вот тебе ключ. Все, что ты должен сделать, это взять его, засунуть вон в ту дырку под дверной ручкой, повернуть по часовой стрелке, повернуть ручку, открыть дверь, выйти из камеры — и ты свободен!» Но может случиться так, что вы настолько привыкли сидеть в тюрьме, что не вполне понимаете эти указания и говорите: «о, Бхагаван дал мне этот ключ!» — а потом вешаете его на стену и каждый день молитесь на него. Благодаря этому ваше пребывание в тюрьме может сделаться немного более счастливым; быть может, вы будете способны более стойко переносить все трудности и зловоние вашей грязной камеры — но вы по-прежнему в тюрьме, потому что вы не поняли, что сам по себе ключ не спасет вас. Из-за недостатка разума и понимания вы просто слепо уцепились за ключ. Вот что происходит с последователями любой религии: мы просто хватаемся за ключ, чтобы поклоняться ему, молиться ему… но мы так и не учимся, как им пользоваться.

Так что когда в следующий раз Будда придет и скажет: «Вот тебе ключ», вы, быть может, будете разочарованы и скажете: «Я ничему этому не верю. Я годами молюсь этому ключу — и хоть бы что произошло! Этот Будда — лжец!» И вы хватаете ключ и выкидываете его в окно. Это другая крайность, не так ли? Но вы по-прежнему заперты в тюремной камере — так что это тоже не решило проблему.

Но через несколько лет Будда все же приходит снова и говорит: «Вот тебе ключ»; на этот раз вы стали немножко мудрее и способны распознать возможность эффективного использования ключа, так что вы слушаете чуть повнимательнее, делаете все как надо и выбираетесь на свободу.

Ключ — это религиозные правила и установления, как, например, буддизм Тхеравады: это всего лишь ключ, всего лишь форма — это не самоцель. Мы должны обдумать, поразмыслить над тем, как его использовать. Зачем он нужен? Нам также нужно приложить силы для того, чтобы встать, подойти к двери, вставить ключ в скважину, повернуть его в правильном направлении, повернуть ручку двери, открыть дверь и выйти. Ключ не станет этого делать за нас; мы должны сами это понять. Правила сами по себе ничего не станут делать, потому что они не способны приложить усилие; в них нет ни решимости, ни чего бы то ни было еще — лишь то, что вы сами в них вкладываете — так же, как ключ ничего не может сделать сам по себе. Польза, которую можно получить от него, зависит от ваших усилий и мудрости.

Что мирские люди заводят тяжбы в судилищах, это еще не удивительно; но когда многие из отрекшихся от мира делают то же, это уже не заслуживает никакого прощения…
И подлинно, когда ты сам оскорбляешь, то явно, что ты не праведник; а когда тебя оскорбляют и ты терпишь, – что особенно и свойственно праведнику, – то не имеешь нужды в законах внешних. Но, скажешь, могу ли я терпеть, когда меня оскорбляют? А Христос заповедал еще больше. Он заповедал оскорбляемому не только терпеть, но и благодетельствовать оскорбляющему и готовностью к терпению побеждать (злое) расположение оскорбляющего.

Взято отсюда

Один из подвижников Церкви эпохи отцов пустыни, Авва Памво, был как-то призван своими братьями сказать приветственное слово навещающему их епископу. Он отозвался: Я ему ничего не скажу... - Почему? - Потому что если он не может понять моего молчания, ему никогда не понять моих слов... Мы обманываемся, когда думаем, что общаемся друг с другом через слово. Если между нами нет глубины молчания, слова ничего не передают, - это пустой звук. Понимание происходит на том уровне, где два человека встречаются глубинно именно в молчании, за пределом всякого словесного выражения. И вот о Христе этот монах говорил, что Он - Слово, которое до конца выражает содержание такого молчания. Не слово, которое рождается из внутренней тревоги (как часто мы говорим не из глубины, а от какой-то поверхностной ряби в нашей душе), а то слово, которое рождается, когда, говоря из человеческого опыта, человек или сам войдет внутрь, в глубокую молчаливость, или когда, бывает, нам дается молчание. Когда вдруг на нас, как благодать, сходит такая тишина, такая внутренняя умиротворенность и молчание, что если два человека охвачены таким молчанием, они сначала не могут даже говорить друг с другом, потому что сознают, что любое слово разобьет это молчание, оно разлетится вдребезги с ужасным треском, и ничего не останется. Но если себе дать молчать дальше и дальше, то можно вмолчаться в такую тишину, когда знаешь, что теперь, на этой глубине молчания, можно говорить, не нарушая его, а придавая ему словесную форму. И вы наверное замечали, как тогда говоришь тихо, спокойно, как выбираешь слова, как ничего не оставляешь случайности и лучше оставляешь что-нибудь недосказанным, чем пересказанным; потому что каждое слово должно быть правдой о том, что содержит молчание.

Митрополит Сурожский Антоний "СОЗЕРЦАНИЕ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ"

Итак, поразмыслите над сказанным мною, и посвятите все свое время тому, чтобы выносить невыносимое. Кажущееся невыносимым можно перенести, если вы терпеливы. Будьте терпеливы по отношению к окружающим и к миру — к такому миру, каков он есть — вместо того, чтобы постоянно жить в рассуждениях о том, что с ним не так и каким бы вы хотели его видеть, если бы все было по-вашему. Помните, что так уж устроен мир, что он таков, каков есть, и то, какой он сейчас — это единственный возможный вариант. Все, что мы можем сделать — быть терпеливыми. Это не означает, что мы оправдываем его, или что он нам больше нравится… это значит, что мы мирно существуем в этом мире вместо того, чтобы жаловаться, бунтовать и создавать еще больше трений и путаницы, добавляя новую путаницу тем, что верим в путаницу в нашей голове.

Аджан Сумедхо "Читтавивека. Учение безмолвного ума"

Придумал способ практиковать метту в час-пик в транспорте. Я концентрируюсь на мысли: "Я дома, а это всё мои дети".
Сегодня в метро был очень рад всех видеть. )))